Стихи
01 сент. 1998 г.
Меня могли бы не любить другие,
но так сложилось, что не любят эти,
за что моими названы друзьями.
Меня могла бы не любить другая,
но так сложилось, что не любит эта,
за что моею названа женою.
Все вообще могло бы быть иначе.
Но так сложилось. Случаев стеченье
моею будет названо судьбой.
01.09.1998
01 дек. 1993 г.
Читаю (не важно – по буквам, по кодам, годам),
Эмоции, как орехи, за щеку пряча,
Книгу твоей судьбы, где я эпизодом –
Затянутым, необязательным, неудачным.
Если Парка, прядущая судьбы, признала бы, скажем,
То, что жизнь – это повесть, хотя и особого сорта,
И спросила совет у меня – графомана со стажем, –
Я б на месте ее эпизод этот к черту почеркал.
Ты была бы решительно против, а может – напротив.
Я б и слушать не стал, а, скривив иронически рот,
В руки взял карандаш и впервые влечения плоти
Подчинил повеленьям души, а не наоборот.
Я был тогда моден в кругу десяти знакомых
И тихо считал – это славы началом станет,
Которую ты и делила со мной на законном,
Тем паче что неузаконенном основанье.
Я, по счастью, нечастым участьем в концертах балованный,
Все мечтал, отыскав твое личико в зале сквозь темень,
Что проснись интереса хоть капля в тебе – и по-новому
Ты взглянула б и въехала в то, что творилось на сцене.
Оперенные оперы в оперу перлись и парились,
Мне в прилюдных прелюдьях прелюбодеяния виделись.
Но, когда я все это высказывал, скукой ты маялась,
А когда перестал – моментально, конечно, обиделась.
И в итоге – один, и паршиво. Но я стараюсь,
Чтоб считаться живым, хоть нечасто выглядывать в мира брешь.
Плохо, знаешь, не то ведь, что я в тебе напрочь стираюсь,
А что ты существуешь во мне, эволюционируешь.
1993
16 июн. 1995 г.
Отелло
Не знаю, что скажут об этом историки,
По-моему, жизненно все до истерики:
В эпоху республиканской риторики,
Но до появленья на картах Америки,
Где все, как известно, всему равны
(И черные даже равнее белых),
Итак, в дикий век, когда цвет вины
Еще часто путали с цветом тела,
Некий венецианский дож
Как только думал о черном зяте,
Его моментально бросало в дрожь,
За что не берусь на него пенять я:
Всяк мечтает в своих внучатах
Продолжение видеть личное.
Как быть, если папой они зачаты,
Доминантным до неприличия?
И хотя еще Мендель горох не скрещивал,
Но что касается цвета кожи,
То ясно, что белыми детям быть не с чего,
И это очень дожа тревожило.
Он анонимки строчил на зятя,
Пылая вовсю нетерпимостью расовой.
Их Инквизитор читал внимательно
И, естественно, все выбрасывал:
То потому, что не видел вины,
То не до казней – пора карнавала,
То вдруг страна на пороге войны,
А мавр, заметим, был генералом,
Страну защищавшим с тем большим рвением,
Что никогда со счетов не сбрасывал,
Что по дурному чужому мнению
Он стране той не сын, а пасынок.
А он – куда Родина повелит!
Ни в жисть не засиживался на месте:
То в Аравию, то на Крит,
Но, боясь, как казни, злых козней тестя,
Даже когда уезжал на войну,
Не говоря – по делам дипломатии,
Всюду таскал за собой жену –
Чтоб подальше была от отца, от матери.
Вообще он заботливый был, Отелло,
А к жене своей – так и совсем подлиза:
Чего бы супруга ни захотела,
Выполнял любые ее капризы.
Но (чего только нужно бабе?!)
Без романов скучала она, без романтики.
Покуда муж заседает в штабе,
Жена принимала в гостях лейтенантика.
Ей хватало Отеллова тела,
Но раз уж у всех генеральш любовники,
То и она отставать не хотела.
А что хотел тот? Тот хотел – в полковники.
И какой у истории сей итог?
Как-то осенью был генерал простужен
И, с собою не взяв носовой платок,
С полпути спохватившись, вернулся тут же.
Что же там? Застает у жены мужчину!
И еще у обоих хватает дерзости
Заводить разговор с ним о росте чина!
Тут Отелло, не выдержав этой мерзости,
При том что в жене не чаял души
(Отчего только, в общем-то, так и выходит),
Лейтенанта зарезал, ее задушил,
Сам – не помню точно, повесился, вроде.
Говорят, в африканце сказалась кровь.
Я считаю – напротив: причина цореса
В том, что оевропеившееся нутро
Поднялось на дыбы европейских комплексов.
И все его солдафонское знание
Жизни тем его и задело,
Что любовник жены – много ниже по званию.
Значит – хуже! Глупее! Слабей! Но – белый.
А поскольку жену он за то и любил,
Что она не смотрела на цвет его кожи,
То, разуверившись в этом, убил
Себя. А изменницу только «тоже».
Так охватывает отчаянье
Человека, что в свете не видит просвета.
А вы-то твердили мне: «Нет печальнее
Повести, чем про Ромео с Джульеттой».
16.06.1995
12 февр. 1992 г.
У попа была собака
(самопародия а ля «Парнас дыбом»)
У попа была собака,
Оба умерли от рака.
И. Бродский
Чтобы скрыть свое смущенье и преодолеть неловкость,
начинаю от порога и строчу без передышки:
– Я пришел к тебе с приветом
рассказать, что солнце... Впрочем,
мчатся тучи, вьются тучи,
снег летучий, зги не видно,
или, как в оригинале,
буря мглою кроет небо,
как баран овцу в загоне,
как шестерка козырная
незадачливого аса,
как турецкого султана
в историческом посланье
запорожские казаки
на картине знаменитой
в зале Русского музея...
Слушай, я придумал сказку:
У попа была собака...
Ты украдкою зеваешь. Мне бы все слова отбросить.
Для чего же продолжаю лопотать скороговоркой:
– Этот поп, точнее, пастор,
потому что дело было
в католическом приходе,
был народом почитаем,
соблюдал обет безбрачья,
как кошрут блюдут раввины:
им, святошам, недоступно
наслажденье бурной жизнью.
Но однажды бес попутал...
Для чего тебе все это?
Ты поэзии сама ведь не чужда в известной мере,
не как автор или даже как герой стихотворенья,
но являясь воплощеньем самого четверостишья,
где неважно содержанье (вроде детского шедевра
«Эни-бени-рики-факи»), но размер неуловимый –
ни хорей, ни амфибрахий – и чарующая форма
завораживает. Право, для чего тебе соперник –
стих, который неуклюже сочиняю на ходу я
и уже, увлекшись темой, не могу остановиться,
позабыв, зачем явился, – мне сейчас важны одни лишь
пастор, пес, момент конфликта, психология убийства,
биология процессов в умирающей собаке,
достоверность описанья бытовых, религиозных,
исторических деталей... Хоть гони меня, однако:
– У попа была собака.
12.02.1992
01 сент. 1992 г.
Прощание с Ренгсдорфом
В голове – только деньги, в кармане – дыры.
Живот ностальгирует по обедам.
Я уехал из Питера – раз, из Трира –два,
Из Ренгсдорфа вот-вот уеду.
Как Колобок в знаменитой сказке:
Сперва – от дедки, потом – от волка…
Пускай чуть-чуть я сгущаю краски,
Но суть, что носит меня… А толку –
Только толика, и, толкуя
Об увиденных странах, стенах, каютах,
Человек улыбается – он ликует,
Биографию с географией спутав.
Сентябрь 1992
23 июн. 1992 г.
Роза ветров вроде свастики в полупрофиль.
География сходна с идеологией, потому что
в ней отсутствует логика, но непременна вера,
что Земля – это шар, хотя опыта Магеллана
недостаточно, ведь возвращенье к исходным пунктам
испытали мы все, не объехав земного шара,
а всего лишь страну, республику, область, город,
прокатившись по кольцевому маршруту. Также
убедительным аргументом служить не могут
показания первого космонавта, как и позднейших,
потому что еще не известно, какие глюки
порождает собой невесомость. Короче, роза,
состоящая лишь из шипов, как напоминанье
и угроза всем тем, кто не знает, где юг, где север,
кто часов, как и компаса, напрочь не наблюдает, –
география не переносит счастливых на дух,
потому что им плевать на ее законы,
потому что им плевать на ее границы,
потому что их розы цветут и благоухают,
невзирая на северный и на восточный полюс.
23.06.1992
17 июн. 1992 г.
ТЕНЬ
(эмигрантский цикл)
Отсюда, где Запад сошелся клином,
В страну, которую я покинул
По ряду причин, совокупность коих
Перечислять здесь навряд ли стоит,
Пытаюсь вглядеться сквозь все кордоны
И называю домом.
Вода протекает сквозь дно сосуда.
Шестая часть суши – восьмое чудо
Света, где в залах поют «Эй, ухнем!»,
Где центры культуры – обычно кухни
И лес: в потрескивании костров
Слышна мелодичность строф,
Смерть вероятна, но не от скуки,
И если кто умывает руки –
Это Пилат, но никак не Шива,
На каждом углу Аполлон плешивый,
Чей полированный постамент
Еще охраняет мент.
Такой мне запомнится эта местность,
Хотя по нечастым (да и нечестным)
Письмам оттуда выходит, будто
Памятник свергнут. Трон делят Будда,
Иегова, Иисус, Аллах –
Небо трещит на швах.
Разоблачение бывших истин,
По идее, должно очистить,
Но увы – разрушение храма
Совершают обычно хамы.
Стоит учесть этот явный факт
И уменьшить контакт.
Джинну, в общем-то, все едино –
Служить радже или Аладдину:
Он раб лампы и близок с теми,
Кто остался рабом системы;
Даже если лампу разбить,
Его не освободить.
Свобода, впрочем, неотделима
От этих мест, как их влажный климат,
И, как горный ландшафт, присуща,
Мест сих не превращая в кущи.
Разве вода не течет сквозь дно.
Только это одно
Между собой различает страны.
Приходит мысль описать, как странно,
Что в том же небе все те же птицы,
Навстречу, в сущности, те же лица,
Или не тратить слова вотще
И не писать вообще.
Это, пожалуй что, лучший выход,
Дающий возможность не помнить лиха,
Не лжесвидетельствовать, не сглазить
И, прерываясь на полуфразе,
Себе оставить – пусть небольшой –
Монолог за душой,
Но, за строчку цепляясь, строчка
Не дает мне поставить точку,
Будто хочет, чтобы листу я
Душу выложил подчистую,
Как на исповеди, куда
Не ходил никогда.
* * *
Читал я когда-то (наверно, в Публичке, где же?),
Что в воду одну невозможно войти ни трижды,
Ни даже дважды, и с легкостью, как одежду,
Менять места проживания можно, лишь бы
Не возвращаться на берег, который любишь.
Это понятнее, чем парадокс Зенона,
Проще для выполненья, наглядней... Люди ж
Пренебрегают и этим простым законом,
К старому месту желая вернуться страстно,
Где прошли годы, по коим всегда грустим мы,
Спутав понятия времени и пространства,
Что лишь при скорости света и допустимо.
* * *
Да, легче руки умыть в непошедшем ливне,
Чем написать (или даже сказать) о прошлом,
Чтобы не оказаться при этом пошлым
Или банальным, что даже еще противней.
Просто писать про очереди за хлебом
(В этой же очереди), непосильный гнет и
Падающие вражьи самолеты
В синем (что сразу уже поэзия) небе.
Любая иная мысль может быть убита
Цензурой – будь то внутренней или внешней,
Да и в отсутствие оной – еще успешней –
Попыткой ее сформулировать, алфавитом...
Кто ж из нас не терпел после многих потуг крах?
Прошлое, если уж речь я веду об этом,
Неописуемо, если желания нету
Искать его в двух растолстевших крикливых буквах:
ТЫ – позабыться успели лицо и голос,
Если хоть что-то в бессильных мохнатых лапах
Памяти зацепилось, то это запах,
Который распространяет каждый твой волос.
Но это не то, что стоит внимания прессы
(Поясняю на случай, что если какой издатель
Убедиться захочет, свои капиталы тратя,
Что публике, как и ему, я неинтересен).
* * *
Шляясь около полудня
(Что забавно – по Европе),
Разом смазал краски будня
По известному совету.
К этому располагали
Кот на черепичной крыше
И шарманщик на вокзале,
Будто жили-были в сказке
И нежданно по причине,
Им самим не слишком ясной,
В жизнь из сказки заскочили,
Но, опять же, ненадолго.
Мимо них шагает парень –
Не волшебный, но счастливый,
Сразу видно: он в ударе
И опять влюблен в кого-то,
А все прошлые подружки
Где-то счастливы поныне
И на чьих-нибудь подушках
Про него не вспоминают,
Ни одна не залетела
(От него, по крайней мере),
И хотя про это дело
Он докладывать не станет:
Хвастать принято обратным, –
Но в душе он по природе
Добрый парень, и приятно
За собой греха не видеть...
Он мне кажется похожим
На кого-то из знакомых.
Не пойму – так на кого же?
Ну, да так ли это важно...
Он исчез за поворотом,
Где усижены хипами
Древнеримские ворота
Под названьем Porta Nigra.
Я взглянул себе под ноги
И не сразу даже понял:
Под ногами на дороге
Что-то было необычным,
И меня пугало даже
Это «что-то»... Вдруг толкнула
В темя мысль меня: «Ведь я же
Не отбрасываю тени!»
Это было невозможным,
Но вполне реальным фактом.
Может быть, ее таможник
При отъезде в Ленинграде
У меня тихонько вынул
Вместе с ложками прабабки?
Не могла ж она, вестимо,
Убежать сама собою,
Как по Андерсену – Шварцу,
Даже если б не хотела
С Петербургом расставаться
И была бы патриоткой!
Разве здесь, глотнув свободы,
Обезумев от Европы,
Супротив своей природы
Посмотреть решила город?
Может, это тот прохожий,
Показавшийся знакомым?
(Он, конечно, был похожим
На меня, не на кого-то,
И походкой, и повадкой...
А как странно улыбался...)
Я не поражен догадкой,
Не обижен, не унижен,
Но ходить без тени – даже
Это в чем-то неприлично...
Ведь посмотрят же и скажут:
Понаехало, мол, всяких,
Чуждых строю и системе,
Без манер и воспитанья,
Так еще к тому ж без тени,
Молодежь смущая, ходят.
Так что никуда не деться,
Днем сидеть придется дома,
Что не так уж страшно: с детства
Не переношу жары.
* * *
Где о столпы стотонные
Бьются споры бестемные,
Бродит ночами темными
Одинокая тень моя.
Скользя по афишам, вывескам,
Бредет дорогой заученной:
Московский, Бассейная, Витебский,
Ждет электрички в Купчино,
То в дверь номер двести-энную
Стучит, растеряв все козыри,
Хотя туда уж, наверное,
Моей – даже тени – вход закрыт,
А то в «Жуке» (где же, как не там?)
Выпивает с подружками:
Тенью папаши Гамлета
И тенью поэта Пушкина –
И спьяну несет напраслину,
Что я без стыда и совести
Лет двадцать ее отбрасывал,
Пока не отбросил полностью.
* * *
Так, наверно, и скончаюсь –
Не тоскуя, не скучая,
Что ни улицы, ни лица
Не желают больше сниться,
Даже несколько стыдясь...
Глядь, а жизнь оборвалась.
04.05.1992 -17.06.1992
10 июн. 1992 г.
Небывшее мое, Непрошлое, в котором
Я был то королем, то трубадуром, вором,
Бог знает кем, и чем, и почему все это
Накладывает след на жизнь, как хвост кометы,
Летящей черт-те где, но шлющей метеоры,
И я, верней не я, а тот еще, который
В падучую звезду неукоснимо верил
И загадал: в тот срок, который Бог отмерил,
Родиться вновь, чтоб стать не гением, но просто
Подонком средних лет, способностей и роста,
Чем сделал все, о чем мечтать бы мог я, сущей
Мурой – моим Небудущим и Негрядущим.
10.06.1992
05 дек. 1992 г.
Ах, какая блондинка
едет в шикарной тачке
по чью-то правую руку!
А у меня нет машины...
Ах, какая шатенка
с восторгом берет автограф
у автора модной прозы!
А я – не пишу романов...
Ах, какая брюнетка
занята с кем-то сексом
на чьей-то шикарной вилле!
А у меня – нет именья...
Так где же та рыжая ведьма,
что пройдется со мной пешком,
увлечется моим стишком
и войдет с заплечным мешком
в мою палатку?
05.12.1992
14 апр. 1993 г.
Пухов пашет, Пахов пишет.
В. Лейкин
Люди бредят, люди бродят,
Люди блУдят и блудЯт.
То ли время переводят,
То ли провести хотят.
Только пользы ни на грош:
Разве время проведешь?
Время слышит, время пишет,
Время пашет, время жнет,
В роме тонет, в Риме – дышит,
Судьбы кроит, жизни шьет
И сплавляет всю вину
Войнам, деньгам и вину.
Вина пьются, вина льются,
Вина бродят, как и мы.
Потому им поддаются
И высокие умы,
Отдаляя мир идей
От вторжения людей.
Ну, а люди бредят, бродят,
Блудят, ладят... И в конце
К троеточию низводят
Троебуквье etc.
14.04.1993
15 окт. 1993 г.
Мне десять лет. Когда я стану взрослым…
Не знаю даже, как закончить фразу:
Я перебрал так много вариантов —
а верного не выдалось ни разу.
Мне десять лет. И что мои заботы?
Читаю сказки, марками меняюсь
И за косы не дергаю девчонок,
поскольку даже этого стесняюсь.
Мне десять лет. И лучший собеседник,
чем сверстник-третьеклассник, мне не нужен,
Но в основном приходится общаться
со взрослыми, что хуже, так как вчуже.
Но дело в том, что эти дяди-тети
себя считают равными со мною,
А дети нет: мне десять лет всего лишь,
но возраст скрыт под рыжей бородою.
15.10.1993 (автору уже было 22 года)
25 сент. 1993 г.
Кивала. Молчала. Ногой качала.
(Между прочим, стройною очень.)
Явно скучала. Не отвечала.
Только про водку, что нет, не хочет.
И проклинал он свой нрав угрюмый
Еще сильней, чем ее равнодушие.
Ясно, что, подключи он юмор,
Она иначе его бы слушала.
Но шутить о том, что волнует, –
Это чуть ли не аморально,
А поднимать любую иную
Тему – попросту нереально.
Она уже его раздражала:
Тем, что скучала, что нет ей дела...
Потом на вокзал его провожала.
Потом возвращалась. Потом ревела.
Сентябрь 1993 (до 25.09)
01 дек. 1993 г.
Покуда Пушкин жил в Одессе,
Радел об общем интересе,
Публиковался в местной прессе
За невысокий гонорар,
Крутил роман с женою мэра,
Блистал столичною манерой,
Возможно, пил, возможно, в меру,
Короче, ссылку отбывал,
Его герой, уже рожденный,
Еще собой не побежденный,
Поклонник Смита убежденный
И Бонапарта – в духе мод,
Обрел фамилию Онегин,
Свой круг знакомств на Невском бреге,
Жилье поблизости Коллегий,
От автора вдали, и вот,
Согретый нежными лучами
Авторитета за плечами,
И своего героя чаю
Я боле не держать вблизи.
Естественно, дрожу от страха:
А вдруг опять пойдет все прахом,
И критик, горестно поахав,
Всю правду скажет, паразит:
«Воспоминанья неуместны
И нам, ужо признаться честно,
Противны и безынтересны:
Пусть есть в них злоба, да не дня».
И, раздосадованный речью,
Тем более что крыть-то нечем:
Иных уж нет, а те далече
(По крайней мере, от меня)...
Мой стих цитатой не украшен,
А засорен. Что ж, Пушкин наше
Все. Чем он, собственно, и страшен...
Итак, в печали и тоске
Расстройства своего не скрою,
Бутыль очередную вскрою
И мелом нового героя
Создам на грифельной доске,
Чей дядя самых честных правил
Со страшной силою картавил,
Не знал названий нот в октаве,
Но бесподобно пел на слух,
Однако редко. Чаще дома
Читал чего-то том за томом,
Читая, дождался погрома,
И из него пустили пух.
Племянник был его умнее:
Чем пахнет, чувствовать умея,
Был в это время в Пиренеях,
Где как бы греков защищал.
Вот так и я, скрывать не буду,
Смотаться поспешил, покуда
Наш Третий Рим, Восьмое Чудо,
Не рухнул, но уже трещал,
Пока народец-духоборец,
Которым долго правил горец,
Во подтверждение пословиц:
«Народ заслуживает власть», –
Не показал в порыве дружном,
Демократично, ненатужно,
Что это то, что им и нужно –
На ребрах плеть почуять всласть.*
.
Инстинкт любви к кнуту бараний
Герою б моему был странен:
Он жил лет эдак на сто ране
И психологий не учил.
Читал он разве что Талмуд, но
Нашел, что это чтенье нудно
Или, по крайней мере, трудно,
И не сказать, что без причин.
Когда же все утихло дома,
То есть сошла волна погромов,
Как он услышал от знакомых,
То, прежние презрев табу,
На родину к себе вернулся,
Купцом одесским обернулся.
(С поэтом, правда, разминулся:
Тот воротился в Петербург.)
Вот славный город! Если там бы
Еще не возводили дамбы,
Он стоил бы не только ямба,
Но и, пожалуй что, любви,
Да жаль, что в этой колыбели
Родятся вечно, в самом деле,
Революционные идеи
Спастись на чьей-нибудь крови.
И шпиль Адмиралтейства – вот он –
В иссиня-серое чего-то
Воткнулся, как игла в наркота,
Свой доживающего век.
Там некогда бывал и я, но
Сумел понять довольно рано,
Что вреден Север, а в карманах
Не унесешь гранитный брег.
Потом, не то, чтобы «с годами»,
Сравнил с другими городами:
«Мосты повисли над водами»,
«Береговой ее гранит» –
Довольно частые явленья.
Люблю тебя, Петра творенье,
Хотя и недоразуменье
Все то, чем ты так знаменит.
Так мой герой любил Одессу.
..................................................
..................................................
............................................
..................................................
..................................................
..................................................
............................................
Герой? Герой... Помилуй Боже!
На кой сдалась мне эта рожа?
Пусть он мне родственник; быть может,
Двоюродного дяди дед –
Все это больше чем условно.
Таков уж статус мой сословный,
Что достоверной родословной
У мне подобных просто нет.
И, право, было б чем гордиться –
В роду подобном уродиться!
Другое дело, если лица
Твоей семьи узнал весь мир.
Допустим, если прародитель –
Известный в прошлом отравитель,
Кровавой бойни предводитель,
Плюс извращенец и вампир.
Но нет дворянства у евреев.
Они, богаче и беднее,
Глупее кто и кто умнее,
Все жили на один манер:
За непомерною работой,
За неизменною заботой,
За непременною субботой,
Не выговаривая «Р»,
Не выговаривая права,
Которое, подумать здраво,
Имеют все: дурную славу
По мере жизни наживать,
А не иметь ее с рожденья
До смерти как сопровожденье
И про свое происхожденье
От сверстников не узнавать,
Быть негодяем высшей пробы,
Дегенератом и уродом,
Но не делить со всем народом
Успех за геростратов труд,
Учиться в средней школе плохо,
До истин доходить по крохам
И не выискивать подвоха
В вопросе: «Как тебя зовут?»
И как отцы их, так же дети:
В любой стране, в любом столетье,
Не знаю – на любой планете,
Но в Африке и на Руси
Все одинаково бывало.
Но тихих меньше задевало,
«А мой герой был скромный малый,
Существовал по мере сил».
От пушкинских цитат нетленных
Я докатился постепенно
До непременных переменных –
До современников своих.
Конечно, курица – не птица,
Но кто-то в классики сгодится,
И будем мы еще гордиться,
Что, мол, живьем видали их,
Травили их собственноручно,
Судили за антинаучный,
Нравоучительный и скучный
Пригрезившийся где-то тон.
Обычно обвиненья ложны,
А судьбы авторов безбожны,
Что, впрочем, делает возможным
Попасть в историю потом.
Так подлость в новом одеянье
Приемлет вид благодеянья.
Но нету у меня желанья
Чинить суд правый над грехом.
И в самом деле, что такое?
Пора перу просить покоя.
Руководившая рукою
Страсть стала собственно стихом.
Теперь творец, тая тревогу,
Уходит улицей убогой.
(На этом рукопись обрывается, так как автору надоело ее писать.)
Декабрь 199301 нояб. 1993 г.
Там, где Фонтанка впадает в Лету...
Не помню где, но ручаюсь – где-то
Уже встречался подобный образ.
Вообще, поэзия – область,
Где все уже сказано, ты – не первый,
И необходимы стальные нервы
При врожденном отсутствии вкуса,
Чтобы не одолеть искэса
Вязать словесное лыко в строку,
Что по отношенью к другим жестоко.
01.11.1993
01 дек. 1993 г.
У меня нет ни гроша,
У тебя нет ни гроша,
Только тело и душа,
За душою ни шиша.
Но и с бедностью такою
Не находим мы покоя
До тех пор, пока богатства
Не убавим еще вдвое:
Пару душ сольем в одну,
Пару тел сольем в одно
И на лучшую вину
Сменим лучшее вино.
Декабрь 1993
12 мая 1995 г.
Я в библиотеке в чтенье разных «критик»
Как-то не заметил времени закрытья,
И библиотекарь над душою встала,
Над душою встало пятипудье сала.
Я зарылся в тексте, отрешен от сует...
Только ее это и интересует!
«Убирайся к черту! Я пошла есть пиццу!»
Ясно, что впрямую так не говорится.
Это заменяют формулой условной.
Я ей отвечаю столь же недословно:
«Ничего, родная, погоди немножко:
Я сниму рубашку, натяну обложку,
И когда в таком сюда явлюсь я виде,
Гнать меня из зала у тебя не выйдет».
12.05.1995
25 дек. 1996 г.
Приговоренный шел вверх с крестом
И не хотел быть ничьим Христом.
А хотел он вернуться в детство,
На крыше дедова дома греться.
Дед Йоахим уходит рано,
Дома только бабушка Анна –
Оба старые. В прошлом лете,
Навещая дочь в Назарете,
Дед таскал его на руках,
А теперь вот – увы и ах.
Но, хотя у них сил и нету,
Взяли внука к себе на лето,
Чтобы матери не мешал,
Ждущей нового малыша.
Лето кончилось, и прикатит
Со дня на день за сыном батя,
От которого пахнет стружкой,
Хлебом, хлевом и винной кружкой –
Он и счас еще представляет
Этот запах как запах рая.
Вот он снова идет к Отцу,
Слезы катятся по лицу,
Или, может быть, просто пот,
Или, может, и те, и тот.
Он идет под своим крестом,
Быть не хочет ничьим Христом,
Он хотел бы вернуться в детство,
Но от креста никуда не деться.
25.12.1996
12 февр. 1998 г.
Искушение Моисея
Нет, Моисей, они не твой народ.
Ты намечтал его в дворцовом рае,
В пресыщенной тоске. А этот сброд
Мечтает не о воле – о сарае.
Нет, Моисей, никто не будет рад,
Когда ты им подашь законов скрипты.
Понять тебя способен только брат –
Не Аарон, а фараон Египта.
Нет, Моисей, им надобен Телец,
А не твои благие разговоры.
Они сольют из собственных колец
Его, как только ты уйдешь на гору.
Нет, Моисей, не надо дуть на Нил,
Обжегшись на углях, как говорится.
Кого ты наказал тем, что сменил
На посох пастуха свой жезл принца?
Нет, Моисей, в душе твоей вражды
К Египту – костяку твоей натуры.
Ты презираешь этих, что чужды
Изысканной египетской культуры.
Нет, Моисей, тебе от правоты
Сих слов не убежать. Я не в обиде,
Что на мои любые речи ты
В ответ твердишь, не слушая: «Изыди!»
12.02.1998
15 апр. 1997 г.
Легенда о Шлимане
Как говорят, фальсификатор Шлиман, так до скончанья дней и не узнавший,
что все его поддельные находки, им выданные за останки Трои,
и в самом деле были таковыми,
частенько говорил своей жене:
«Моя любовь, моя опора, счастье», —
и сам краснел от этой лжи и лести,
ни разу сам того не заподозрив,
что говорил ей истинную правду
и что была жена ему опора,
единственное счастье и любовь.29 янв. 1994 г.
Письмо Онегина в деревню другу-помещику Ивану Петровичу Б.
Пишу, как выдалась минутка.
Дела такие, милый Jean,
Что Пушкин обещает в шутку
Состряпать обо мне роман.
Должно, ты помнишь: о соседке
Я вел тогда рассказ в беседке,
А воротившись в Петербург,
Ее замужней встретил вдруг.
Что буду долго говорить я?
Mon cher ami, ты в курсе дел.
Меня, естественно, задел
Подобный оборот событий,
И оскорбленный amour propre* *amour propre [амур проп] – самолюбие
Меня не свел чуть было в гроб.
К Татьяне прежде равнодушный,
В ней видя только образец,
Занятный менее, чем скучный,
Как оперяется птенец,
Тогда я, ежели угодно,
Повел себя с ней благородно,
За что хвалил себя не раз.
(К тому же свелся мой рассказ
В твоем саду. Поверь, он был
Правдив и даже объективен.)
И вот – я сам себе противен
За это слово – полюбил
Все то же «сельское дитя»
И стал томиться не шутя.
Не говори мне, будто «то же
Дитя» давно уже не то:
Ни поведенье не похоже,
Ни положенье, – что мне в том?
Прошел от силы, может, год.
Движенье времени вперед,
Замечу а propos, для дам
На пользу не идет, как нам.
Седины, что меж кудрей блещут,
И рыбы глаз в сетях морщин –
Лишь украшение мужчин,
Но просто приговор для женщин...
А впрочем, это только к слову.
Татьяне долго до такого.
Сим отступлением про внешность
Я только показать хотел,
Что изменения, конечно,
Произошли в ней, но предел
Их ограничен и предсказан
Был (или мог быть) мною сразу,
И не они играли роль,
А слово «ЗАМУЖ», как пароль,
И я, услышав эту весть,
Еще саму ее не видя,
Влюбился ли, возненавидел...
Похожа страсть моя на месть.
Как разобраться, unbewuЯt** **unbewuЯt [унбевуст] – бессознательно
Что в основанье наших чувств?
К психоанализу такому
Я склонен временами сам:
Все удалось одно к другому:
Моя тоска по тем местам,
Давнишнее знакомство с мужем,
Который моего не хуже
(Чтоб не сказать – наоборот)
Толк знает в женщинах, и вот
Он демонстрирует на деле
Мне, безголовому ослу,
Почти что произносит вслух:
«А вы, mon cher, и проглядели»...
Я матом чуть себя не крыл,
Что сам Татьяну не открыл...
Я ей писал, пылая страстью,
Но так и не пришел ответ,
А муж вернувшийся, к несчастью,
прервал наш первый tкte-а-tкte.
Признаться, я подозреваю,
Читаешь ты, уже зевая.
Не Байрон я. Не выжмут слез
Мои amour’ы malheureux*** ***amours malheureux [амурЫ малерёЗ] – несчастные любови
И описанья rendez-vous****. ****rendez-vous [рандеву] – свидание
Смешно – так смейся, мне не жалко.
Но пишет тайнописью Парка
Судьбы десятую главу,
И оборвать на этом речь –
Ее стараний не беречь.
К тому же (не скрываю это)
Мне нужен, Белкин, твой совет,
Какой дадут лишь люди света,
Да растрезвонят на весь свет,
А то, по скудному уму,
Саму проблему не поймут.
И только тот, кто в свете был,
Да позже из него отбыл,
Усвоил лучшие понятья,
Кому, однако же, знаком
Его неписаный закон, –
Того совета буду ждать я.
Ты морщишься: какая лесть, –
Ну что же, друг мой, так и есть.
Однако же вернусь к Татьяне.
На чем прервал я свой рассказ?
Ах да, свидание. Хоть я не
Добился своего, отказ
Звучал ее настолько нежно,
Что более вселял надежду,
Чем отнимал ее, а муж
Был такта светского не чужд:
Меня завидев на коленях,
Все мило в шутку обратил,
Однако скоро укатил
С женою вместе – не в именье,
А в часть военную в Крыму.
(Так, может, и не потому.)
Конечно, объяснять одними
Соображеньями карьеры
Решенье, принятое ими,
Наивно свыше всякой меры.
Мотив, однако, выше грязи:
Он – в умонастроеньях князя,
Если учесть, что в том же месте
Тогда служил и Павел П. . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . *****) Пропущенные строки предположительно
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . расшифровываются как :
. . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . *****) ...Тогда служил и Павел Пестель.
Читал свои ноэли Пушкин,
Однако так ли важно это? Меланхолический Якушкин,
Татьяну письмами штурмуя, Казалось, молча обнажал
Строкой последнею ему я Цареубийственный кинжал....
Просил передавать приветы, etc.
Символизируя лишь так,
Что признаю церковный брак.
Ответы мне писались тут же,
Благоразумно, но не хуже.
Татьяна призывала к дружбе,
Пыталась мне писать о муже;
Ничем, однако, не рискуя,
Поскольку даже поцелуя
Я требовать не мог, потом
Она переменила тон.
С тех пор я чтенье писем длю,
Следя, как чувство обернулось
То обреченным «я люблю Вас»,
То нежным «я тебя люблю».
И тем нежнее эти речи,
Что нет возможности для встречи.
За время больше года страсть
И без учета расстояний
Давно должна была пропасть,
А я все длил эпистолярий.
Я знал, что для нее мученье,
А не простое увлеченье,
Любить кого-то, кроме мужа,
Несчастным делая к тому же
Предмет и собственной любви,
Но роль крушительницы судеб
В душе всегда была и будет
Мила для женщин, с’est la vie******. ******c’est la vie [се ля ви] – такова жизнь
И, значит, в моих письмах есть
Лесть в той же мере, что и месть,
Тоски причина и веселья...
Но исключительно пролог
Все то, что я писал доселе.
Теперь же близится итог,
Который рад не торопить я,
Да не подвластны мне событья:
Как знаешь сам, П.П. повешен,
А муж Татьяны был замешан
В его сомнительных делах.
Естественно, не знаю – как.
Должно, какой-нибудь пустяк,
Но шепчутся на всех углах,
Что плачет по нему Сибирь
Иль Соловецкий монастырь.
Известно, Государь всем женам
Бунтовщиков дает развод.
Вопрос практически решенный –
Согласье дал уже Синод.
(Ужо мы критику оставим
Его с позиций православья.
Речь не о том.) Все, что угодно,
Я ожидал... Она – свободна!
И свежее письмо Татьяны
(Казалось бы, в тот час, когда
Над мужем грянула беда)
Нежнее прочих, как ни странно.
Я ж в каждом слове врал, как Пушкин,
И вот – загнал себя в ловушку.
Ведь после стольких клятв в любви
И стольких самоунижений,
Всего, что ей наговорил,
Смешно не сделать предложенья.
Как выбраться из переделки,
Не знаю. Посоветуй, Белкин!* * *
Пока он пишет эти строки,
Вдали, на северо-востоке,
Где, как позорная прореха,
Клочок зари светлеет куцый,
Татьяна – в городе Иркутске –
Ждет дозволенья к мужу ехать.
Ее прощальное письмо
Евгений оценить не смог.
28–29.01.1994
01 янв. 2000 г.
Бессонница
Бес. Сон. Ницца.
Бес скрипит половицей.
Сон не желает сниться.
Ницца – в трех сотнях миль.
Сон не идет из леса.
Бесы играют пьесу:
То ли черную мессу,
То ли Ставрогин-шпиль.
Раз-два, взяли…
Носятся тени в зале.
Их ведь сюда не звали,
Как поставить заслон?
Бес. Сон. Ницца.
В Ниццу ли мне стремиться?
Бесам бы все беситься…
Сон! Полцарства за сон!
2000
11 дек. 1999 г.
Делим имущество, ставшее общим.
Раньше я думал: «Что может быть проще?
С каждого стула возьмем по две ножки…»
Да общих у нас — ни кровати, ни ложки.
Общих у нас фотокарточек пара,
Но все они сделаны в двух экземплярах,
Да и глаза бы на них не глядели…
Что же мы делим на самом-то деле?
Делим имущество после развода.
Проще разрезать ножовкою воду.
Делим имущество, ставшее общим, —
Каждую улицу, каждую площадь.
Впрочем, найди хоть одну, что не связана
В мыслях твоих с моими рассказами.
Видно, тебе достаются музеи:
Твоими глазами на них я глазею.
А общее наше словцо-паразит
Пусть уж в моей только речи сквозит.
Общих друзей делим, общих подруг.
Ладно, к тебе переходит их круг.
Мне же останется бардовский клуб:
Я там нужнее, хоть довод и глуп.
Мне достается… Тебе остается…
Да, а кому причитается солнце?
11.12.1999
02 июл. 1994 г.
Это не стих. Но поскольку ты любишь рифмы
И так как надо сказать, а поговорив, мы…
То есть – что значит «мы»? Но я сам обычно
Только расстроен бываю беседой личной.
При диалоге ведь только так и бывает:
Трети сказать друг другу не успевают –
Стесняются, или просто как-то не к слову…
А возвращаться к былым разговорам снова –
Этого мы не любим. (И, честь по чести,
«Мы» здесь уже на своем, на законном месте.)
Значит, письмо… Но письмо – это просто пошло!
Письмо как явление быта осталось в прошлом.
Единственно что б оправданьем служить могло нам –
Поломка машины… Так можно же телефоном…
Но выход из положенья (не то что леса)
Всегда есть. А ты в поэзии – ни бельмеса,
И, складно написанный (более или менее),
Сойдет этот опус за плод, pardon, вдохновенья.
И так как тебе известно, что я известен
Как автор «ямщикнегонилошадейских» песен,
А это как раз твой уровень пониманья,
То ты отнесешься к опусу со вниманьем
И на день рожденья, а может быть – в чем участвуя,
Гордясь посвященьем и памятью своей хвастая,
С любовью к искусству, написанной в томном взоре,
Прочтешь наизусть, себя и меня позоря…
Учтя таковую возможность, придется были
Придать форму сказки, начав ее с «жили-были».
Итак, жил-был кот… Но узнаешь ли ты под маской
Меня и его?.. Нет, лучше уж к черту сказку.
Ну что же, жил-был я сам и один приятель,
Который мне был достаточно неприятен,
А я – ему. Без особых причин и следствий.
Нам было один от другого некуда деться –
Вместе держала нас обстоятельств масса:
Сперва – за партой одной до восьмого класса,
Где, так как мы не шпана и не идиоты
(А только они объекты школьной заботы),
Учителя нас не помнили – временами
Звали «крест-накрест» соседскими именами.
Я слышал сто раз и после, что с ним похож, но
Вели мы себя всегда противоположно:
Когда в физматшколу отправился он в девятом,
Я из большой привязанности к ребятам
(А не потому, что хуже рубил в физмате)
Остался в районке, о чем не жалею, кстати,
Поскольку, хотя он и побыл в кругах элиты,
Идти в универ, где сплошные антисемиты,
Не пробовал даже. И, как ни смешно и глупо,
Но в вузе мы снова в одну угодили группу…
Нет, общее было в нас, что там ни говори я:
Нас одновременно достала «инженерия»
(Как звал с удареньем диким в четвертом слоге
Ее ненавистный люто профессор Логин),
Но я отыскал себе потерпимей нишу,
А он посчитал себя компромиссов выше
И институт не филонил, а просто бросил…
Короче, мы разошлись и в этом вопросе:
Мне трудно с ним согласиться, признав, к примеру,
Что лучше пойти в сторожа, чем стать инженером,
И мне за него, пожалуй, слегка обидно:
Ведь область, в которой я… Ладно, хвастать стыдно,
Но ты вроде в курсе: внедряют, и даже в Польше…
А он разбирался лучше, достиг бы больше.
Зато у него было время терзать гитару,
И если когда-то мы с ним играли на пару,
То я остаюсь, как был тогда, дилетантом,
А он стал меж тем действительно музыкантом…
Нет, что-то нас все же роднило, как говорится:
Однажды мы оба влюбились в одну девицу,
Которую звали Таня… А может – Тоня.
И кто из нас взял ее в жены – тоже не помню,
Но, пока не развелся с этою Тоней-Таней,
Мы были с ним оба готовы махнуть местами…
Но довольно: тебе ведь, конечно же, неприятен
Этот тон о твоем единственном старшем брате.
И добро бы на речь о нем мы случайно вышли,
Незачем лишний раз… А раз, казалось бы, лишний,
Ибо вряд ли для наших встреч он бы стал помехой,
Даже будь он здесь. Ну, а уж коль скоро уехал –
Так о чем говорить! У него проблемы другие:
Хезболла, жара; наверное – и ностальгия
(Приятно считать, что, как нас и обучали,
Наш дом достоин того, чтоб о нем скучали).
И не он между нами торчал, но бесплотный призрак.
И я видел тебя сквозь него, словно через призму,
Вроде тех, что к глазам подносить обожают дети,
Потому что сквозь них все в радужном видно свете,
А еще потому, что смещаются все предметы:
Тянешь к яблоку руку – а яблока там и нету,
А оно на метр правее или левее…
В общем, знаешь – поймешь. Объяснять же я не умею.
И как раз чтоб себя избавить от объясненья,
Я прибег здесь к призме и к призраку как к сравненью.
Я смотрел на тебя до сих пор сквозь него – и, значит,
Ты была не там и выглядела иначе.
А на самом деле (как я его представляю)
Я себя в подсознанье с ним просто отождествляю,
И, раз он удалился, оставив сестру, я сразу
Показал сам себе, что к сестре этой больше привязан
И ее бы не бросил, сам сматываясь куда-то…
Но сознательно я ж не считал себя твоим братом!
И решил поэтому, будто в тебя влюбился,
И достаточно быстро ответной любви добился…
Пока мы ходили в театры или на party,
Все было o’key, но, когда дошло до кровати
(С чем я это, впрочем, не связывал поначалу),
Мне что-то радость от наших встреч омрачало.
Я себя чувствовал словно бы виноватым
(Что естественно, если по-прежнему твоим братом
Я продолжал в подсознании себя числить,
Сам об этом не зная: конечно, на уровне мыслей
Ты была мне любовницей или даже невестой,
А подкорку при этом трясло от греха инцеста).
И вот, чтоб разом убрать этот неприятный
Осадок с души, тогда еще непонятный,
Я взялся с лопатой в руках за самокопанье
И вскоре пришел к этой самой нехитрой тайне.
Я призрака встретил и крикнул ему: «Изыди!» –
Чтоб видеть тебя в твоем незамутненном виде,
И тут-то понял… тебя пусть не обижает…
Что больше ничто нас с тобой уже не сближает,
Что, не видя в тебе сестру, – ничего не вижу…
Не хочу обижать, а ведь знаю же, что обижу.
Письмо это рву и бросаю в мусоропровод.
Все равно не поверишь: на твой взгляд, это не повод.
Это женский подход: раз уходит – то есть другая…
Уходить надо молча. Ведь так, моя дорогая?
23.06 – 2.07.1994
30 нояб. 1994 г.
Вот и третий адвент,
Приближение зимних календ,
Рождества
Божества
И оплывшие свечи меноры.
Звук минора,
Хотя и не ясно с чего:
Столько праздников сразу...
30.11.1994
02 мар. 1999 г.
Русалка
У кого на сердце свалка,
У кого наоборот,
А в моей душе русалка
Поселилась и живет.
То ли оказала милость,
То ли выместила злость,
То ли просто так случилось –
Поселилась, где пришлось,
И относится ко мне, как
К окружающей среде:
Взбаламутила, что реку,
Завертев хвостом в воде.
Ухватив меня за шею,
Тянет, чувствую, ко дну.
Утону в своей душе я,
Видя там ее одну.
02.03.1999
21 сент. 1994 г.
Скинь платье с его карманами,
Скинь память с ее романами,
Скинь тело с его изъянами,
Скинь голос с изломом и слезками,
Скинь имя с противными тезками:
Не скрытая под обносками,
Ты прекрасна!
21.09.1994
05 июл. 1993 г.
Вот еще один отрывок из прозы:
Заручившись разрешением близких,
вскрыли ящики, копались в архивах,
не ища там ни научных прозрений,
ни финансовых бумаг, ни служебных,
но пытаясь утолить любопытство
высоко не залетающих граждан
относительно душевной работы
человека за неделю до старта
в безвоздушное пространство к планете,
на которую еще не ступала
ни нога, ни колесо лунохода,
до возможных невозможных открытий,
до (бывает же предчувствие) смерти...
Но в десятке неотправленных писем
и обилье дневниковых заметок
обнаружилась одна только фраза
в непосредственной связи с предстоящим:
«Я поймал себя на том, что охотно
уступил бы свое место дублеру».
Ниже сразу же такое признанье:
«Девятнадцатое. Видел Аркашу.
Удавил бы с удовольствием гниду»...
Дальше следуют (примерно по числам)
Дневники и вперемежку записки....Не влюбленная в меня малолетка,
выражающая всем своим видом
обреченность на меня, как на старость,
заразила и меня мерзким чувством,
что и я уже как будто не против...... Дорогая Августина Петровна!
Я достал для Ваших мальчиков джинсы.
Если хочете (так в тексте), то я бы
передал с проводником, как обычно.
Получается на четверть дешевле......Был у Жени. Прогулял ее в парке.
Обещала ждать. Не верю на йоту...
...Милый А.! (Наверно, тот же Аркадий.)
Закругляю все дела. Весь в цейтноте.
Джинс осталось пары три. Если хочешь,
отдаю за полцены. Про квартиру:
подыщи мне чудака за валюту......Мать не радуется славе, а плачет.
Почему – не говорит, мутит воду.
Жаль, что старт опять отложен: всех наших
достает уже прощаться с героем...
Записал кассету раннего Цоя...Об’яснительная (через апостроф).
Уважаемый (зачеркнуто «главный»)
Уважаемый Сергей Константиныч!
В воскресенье, 21-го марта,
я не только не был пьян, как сказал Вам...
(Перечеркнуто, подчеркнуто снова.)...Очень жаль, что не увидимся. Мог бы
на недельку наплевать на учебу,
но с билетами, ты прав, катастрофа.
Все сберкнижки остаются у мамы.
Если что, то можешь брать без стесненья......Когда ты это прочтешь, все газеты
(перечеркнуто) меня здесь не будет
(перечеркнуто) я буду далеко
(перечеркнуто) теперь хоть признаюсь
(перечеркнуто) моя дорогая
(перечеркнуто)...И так далее. Ни слова о небе,
ожиданья внеземных впечатлений,
размышлений мирового масштаба
в назиданье остающимся людям.
Впрочем, выдрав две цитаты – все ту же
про дублера и о плачущей маме, –
журналисты смастерили героя,
невзирая на предчувствие горя
выполняющего Долг перед Миром,
Человечеством, Наукой и Знаньем...Как показывает строгий анализ,
недостатки полимерной обшивки
и системы электронной защиты
допускают катастрофу, но только
с вероятностью три сотых процента...Человек взошел на борт – в одиночку,
налегке, без чемодана, в скафандре,
но не смог освободиться от груза
приковавших его к дому вопросов.
Эту тяжесть оторвать от планеты
не сумел ракетный двигатель в небо.
Точно так же и орел не взлетел бы,
если цепью приковать его к камню.
05.07.199314 сент. 1995 г.
Я увидел тебя вдали
С той звезды, где я находился,
Долетел до твоей Земли
И на этой Земле родился.
Я являлся тебе стократ
То Сократом, то Аполлоном,
Но волнует тебя Сократ
Не сильней Ростральной колонны.
Я пробрался в твой нежный сон,
Чтоб остаться хоть там навечно,
Но, реальности в унисон,
Стал и там только первым встречным.
Да чего бы я и хотел?
Ведь, пока со звезды, уставший,
Я на Землю твою летел,
Ты росла тут. Ты стала старшей.
Ведь, пока среди прочих душ
Я искал тебя по планете,
У тебя появился муж,
У тебя появились дети.Для другого пускай странна
Даже речь о такой помехе:
Как известно, муж не стена,
А и в стенах ведь есть прорехи.
Да, другому, чай, попрощей.
Своего бы другой добился.
Я ж неопытный, я вообще
На Земле в первый раз родился.
14.09.95
12 нояб. 1996 г.
Биология популяций
У стаи общие цели.
У стада общая площадь.
Смешно говорить, что лучше.
Сложно сказать, что проще.
В стаю сбивает воля.
В стадо сбивает случай.
Смешно говорить, что проще.
Сложно сказать, что лучше.
От стада отстанет слабый.
Отстанет сильный от стаи.
Родня того и другого
Их вспоминать не станет.
Но, пока ты не в полной силе
Или вконец не выжат,
Стая поможет выжить.
Стадо поможет выжить.
12.11.1996
14 нояб. 1996 г.
Воспоминания в Петергофе
Льва дерет герой библейский,
У того из пасти пена.
А у нас подход плебейский:
Мы гуляем постепенно
Вдоль каскада по аллее
И гадаем полусонно:
«Лев, должно быть, околеет.
И не жалко льва Самсону?»
Пусть водой его облило –
Да в воде немного риска.
Дома ждет его Далила,
Палестинка-террористка.
Впрочем, род ее не важен:
Встреча их – не на войне же!
Ну, а рот ее так влажен,
Поцелуй ее так нежен…
14.11.1996
01 авг. 1998 г.
Лик Горгоны
Змеятся локоны по плечам.
Взгляд выжигает в душе печать.
Горе тем, кто тебя повстречал:
Лучше б им тебя не встречать.
Горе тем, кто, как мрамор, бел,
Тебя увидев, окаменел.
Ткань судьбы их по швам трещит.
Кем ты позже ни окажись,
Они поднимают твой лик на щит
И будут его воспевать всю жизнь.
Муза-Медуза – холодная кровь,
Плевать ты хотела на их любовь.
Им бессмертие будет дано
В камне мемориальных досок,
Когда первый с булыгой пойдет на дно,
Второй пробуравит свинцом висок.
В горе, безумии, нищете…
Но Ты – останешься на щите
Август 1998
23 дек. 1997 г.
Тихий дон
Дон Альваро на дуэли,
защищая честь супруги
(о которой той самой бы
больше печься подобало),
ненароком поскользнулся,
извиняюсь за подробность,
в куче конских экскрементов
и предательским ударом
молодого ловеласа
моментально был заколот.
Победитель поединка,
рассудив благоразумно:
за убийство командора
по головке не погладят, –
счел за благо удалиться
в неизвестном направленье,
что и сделал той же ночью,
избежать успев ареста.
Неутешная вдовица
удавиться помышляла,
почитая виноватой
и себя не без причины,
но по счастью отложила
мрачный план самоубийства,
бросив силы все покуда
на благоустройство склепа.
Местный скульптор дон Мефисто
за умеренную плату,
позволявшую безбедно
жить ему не меньше года,
согласился на могиле
сделать статую Альваро
и заказ исполнил с честью,
показав свое искусство.
«Как живой!» – сказала донна,
не вполне осознавая,
что слова ее не только
о портретном были сходстве,
ибо то ли дон Мефисто,
чернокнижник и алхимик,
оживил свою скульптуру
непонятным заклинаньем,
то ль бесплотный дух Альваро,
мало смыслящий в искусстве,
спутал статую и тело –
до того они похожи –
и вселился по ошибке
в изваянье командора,
только с этого момента
дон Альваро стал являться
гостем каменным в свой замок
всякий раз в двенадцать ночи.
И жена его встречала
с нетерпеньем на пороге,
помогала снять при входе
шлем и каменные латы…
Как их ночи проходили?
Как у всех супругов в мире,
и теплел холодный мрамор
от ее прикосновений.
Иногда они ругались
по хозяйственным вопросам,
иногда играли в карты,
как случалось и при жизни.
Но к рассвету возвращался
командор к гранитной тумбе
и, застыв в геройской позе,
оставался в ней до ночи.
Так четыре года кряду
продолжалось по секрету
от всего честного света.
А затем случилось вот что:
дон-альваровский убийца,
справедливо полагая,
что история дуэли
поросла травой забвенья,
потихоньку воротился
в город детства, сердцу милый.
Но рванулся первым делом
он не к няньке престарелой,
не к отеческим могилам
(«Старый дворик! Бедный Йорик!»),
а к прелестной донне Анне,
по его недоброй воле
овдовевшей и, он слышал,
схоронившейся от света.
Дон Хуан (прости, читатель:
это пошлое прозванье
я не выдумал и грубых
делать не хотел намеков), –
дон Хуан, знававший прежде
благодетельную донну,
не поверил слишком слухам
о ее безмерной скорби
и о верности, которой
слишком поздно наградила
до такого поворота
не дожившего супруга.
Дон Хуан предстал пред Анной.
Та вначале обомлела,
а затем сыграть решила
с негодяем злую шутку.
(Впрочем, был ли негодяем он,
юнцом в нее влюбленный,
приглашенный командором
на смертельный поединок,
а затем четыре года
добровольного изгнанья
сохранявший в сердце образ
Анны, чтобы, возвратившись,
пасть пред нею на колени?
Бог, суди: твоя работа.)
Что случится, зная слабо,
но злорадствуя душою,
донна Анна на свиданье
позвала Хуана ночью,
в час, когда обыкновенно
ей являлся голем мужа.
Продолжение известно
и не сложно представимо:
командор застал Хуана
у жены в ночное время
и, поскольку не философ,
а всего лишь только рыцарь
(да и то уже покойный),
не обдумавши последствий,
прежде всех вопросов грозных
легкомысленной супруге
он отвесил оплеуху
тяжкой каменной десницей,
а Хуана, взяв за шкирку
(ухо, горло, ногу, руку –
вариации возможны),
снес впрямую в преисподню.
Вот какие были нравы
до эпохи Возрожденья…
Так писал пиит надменный:
мало – в ерническом тоне,
так еще же и хореем,
недостойным романтизма;
так писал студент-словесник,
пребывающий под крышей
общежитья номер восемь
очень средней высшей школы;
так писал юнец прыщавый,
и хихикал неприятно,
и, довольный новой строчкой,
тер ладошки друг о друга
в тот момент, когда явились,
громыхая, медный Байрон,
Моцарт каменный и Пушкин
из того же матерьяла,
да еще семнадцать статуй,
как-то менее известных.
И, конечно, перекрытье
удержать такую массу –
столько камня и металла,
столько гения и славы –
не смогло, и провалился
пол в проклятом общежитье.
Смерть насмешника да будет
поучением потомкам.
23.12.1997
21 окт. 1994 г.
Нарциссиада
Тот, кто дриадой любим, над этой любовью смеялся.
Честью ее не считал тот, кто дриадой любим.
Замер, дрожит, изумлен, любит, смотрит, горит, вопрошает,
Льнет, упрекает, зовет, замер, дрожит, изумлен.
Кажет он сам, что влюблен: ликом, просьбами, взором, слезами.
Тщетно целуя поток, кажет он сам, что влюблен.
Пентадий (III в. н. э.), «Нарцисс»
Муза, поведай о том многоопытном муже, который…
Гомер, «Одиссея»
Золотострунная лира поведать поможет аэду
То, что узнал он от музы об истинной жизни Нарцисса,
Сына Кефиса-царя и возлюбленной им Лериопы.
Равных себе он не знал ни в искусстве владения лирой
(Лиру вручил ему лично Гермес, и едва ли не раньше,
Чем самому Аполлону; Орфей же еще не родился),
Ни в красоте (восхищались с младенчества ею открыто
Мать Лериопа, и слуги царя, и особо служанки).
Юноша рос, окруженный любовью, но сам был холоден.
Девушка именем Эхо, воистину – нимфа, молила,
Чтобы Нарцисс разделил ее чувства к нему, но напрасно.
Неуязвим для Эротовых стрел, оставался надменен
Юноша так же, как глух был он к просьбам товарищей частым
Слух ублажить их игрою своей на божественной лире:
Знал, что парнасские сестры им на ухо не наступали,
И потому видел в этом занятье Сизифову муку.
Позже они отступились, наскучившись тщетною просьбой;
Эхо долой с глаз исчезла, как будто бы высохнув с горя,
Стала невидимой, только порою мерещился голос…
Годы, однако же, шли, а не встретил Нарцисс ни достойней
Девушки, нежели Эхо, ни слушателей благодарней.
К ним и пошел со своею он лирой – да было уж поздно:
Всех занимало другое, и слушать его не хотели.
Эхо же стала женой колченогого Пана и дочку
С ним нажила на момент, когда встретила снова Нарцисса.
Видел с ней рядом Нарцисс ее мужа-уродца и слышал,
Как тот играет смешно на своей тростниковой свирели.
С ними расставшись, отправился сын Лериопы на речку,
Долго глядел на свое отражение, думал о чем-то
И, наконец, олимпийским богам помолясь, утопился.
Все это видел пастух, на другом берегу отдыхавший,
И, ничего не поняв, описал для потомков. Сей случай
И до сих пор порождает фантазий и сплетен не меньше,
Чем невезучий, невзлюбленный Паркой Эдип и Электра.
? (запись 21.10.94)
_______
Комментарий: согласно источникам, которые трудно считать историческими и которыми я, тем не менее, старался следовать по возможности строго, Кефис, отец Нарцисса, был на самом деле богом, но таким мелким, что не могу сказать, низвел я его в земные цари или возвысил. Что же касается нимфы Эхо, именуемой у Пентадия почему-то дриадой, то это, пожалуй, один из самых несчастливых персонажей древнегреческих мифов: сперва от неразделенной любви к Нарциссу она так высохла, что от нее остался один голос, потом бог Пан в наказание за супружескую измену сделал ее заикой (зверская жестокость, если учесть, что, кроме голоса, у нее и так уже ничего не было). Пушкин, правда, сообщает в утешение, что именно Эхо родила от Аполлона Рифму, но это, по всей видимости, произошло, когда уже, как говорится, Великий Пан умер. Вдова же его еще долго числилась в живых, пока один из новейших аэдов не принес трагической вести, что Эхо расстреляли в горном ущелье, предварительно истязая связанную с кляпом во рту всю ночь. Ужасный век! Ужасные сердца!
26 нояб. 1995 г.
Зачем мой слог теперь витиеват?
Зачем ищу прибежища в искусстве?
Я перед нею только виноват,
И нет ни одного другого чувства.
Допустим, мы вернулись бы на круг
(Что сам себе когда-то я пророчил) –
Да я ее не опускал бы с рук!
При ней бы оставался дни и ночи!
Уж я бы не жалел душевных сил!..
Но после бы явилась воля злая –
Я точь бы в точь, что прежде, повторил,
Прекрасно понимая все и зная.
И пусть потом всемилосердный дух
Испросит у меня немилосердно:
«Из раза в раз несчастья этих двух
Зачем ты добивался так усердно?»
И что ему ответить: что один
Из тех двоих несчастных – это я же?
Дух на меня с улыбкой поглядит,
Да больше ничего уже не скажет.
26.11.1995
24 мая 1998 г.
(Без иронии)
Люблю мещан:
Их вкус к вещам,
Приятный быт,
Опрятный вид.
Их виду я
Завидую
Не менее
Умения
Любить свой дом,
А мир – потом,
Презрения
К прозрениям,
Забот всерьез,
Почти до слез,
О каше к щам...
Люблю мещан –
Без них бы свет
Сошел на нет.
24.05.1998
01 июл. 2000 г.
Апостол
Павел сидел на нарах.
В соседней камере урки
Пели про матерь Сарру –
Античный прообраз Мурки.
Он же, на грубых досках
Скрючившись, взор стеклянный
Вперил в свои наброски
Послания к Филистимлянам.
От неудобной позы
Шею свело и плечи.
В тело впились занозы.
Сильно шалила печень
После здешней баланды
И пристрастных допросов,
Будто он главарь банды
Этих… как их… христосов.
Но единственный довод
Мирил со всем, вплоть до пыток:
Это же лучший повод
Для писанья агиток!
Алчут народы слова
Даже пуще спасенья.
Вылилась смерть Христова
В сказку про воскресенье.
Люди ждут веры новой –
И, разгадав их вкусы,
Он сочинил иного,
Нового Иисуса:
Вроде, и не из черни,
Вроде, и не еврея.
Этакое ученье
Люди поймут скорее.
А если какой апостол –
Яков или Иуда –
Спорит, так это просто
Дурень он и зануда.
Верность памяти братской –
Это, конечно, мило,
Но важно ль, как разобраться,
Каким в самом деле был он,
Этот назаретянин?
Павел его не видел.
Но правда если затянет,
То ничего не выйдет.
Мудрецов и пророков
Было на свете много.
Еще в одном – мало проку.
Павел делает бога.
Не примут израэлиты –
И к лучшему, вякать им ли?
Новый бог – для элиты,
Для эллинов и для римлян.
Письменный свод Ученья
Самое время дать им.
Следует в заключенье
Видеть род благодати.
Ланцбергское затишье
Дано ему для работы…
Только вдруг Павел слышит –
Дверь отворяет кто-то.
Ущипнул себе кожу,
Чтоб совсем пробудиться
(Оказалось, он все же
Задремал над страницей),
Быстро вскочил на ноги,
И – не верьте, если хотите,
Но стоит на пороге
Ангел-освободитель:
Без меча, но с ключами,
В форме и при фуражке,
Крыльев нет за плечами,
Герб на бронзовой пряжке.
Ангел голосом грубым
Точно пропуск дал в рай –
Молвил: «Herr Schickelgruber,
Sie sind frei»*
* – (нем.) по-русски "Господин Шикльгрубер, Вы свободны". Адольф Гитлер был досрочно 20 декабря 1924 г. выпущен из заключения в замке Ландсберг, где работал над своей книгой "Mein Kampf"
2000
01 янв. 1995 г.
Einstein
Кто за безумие страны
Моей в ответе?
Честны, как слуги Сатаны,
И злы, как дети.
Детей бы этих наказать,
Побить по попе,
Да что-то взрослых не сыскать
По всей Европе.
Я произвел переворот
Во всей науке,
Мне миллионы смотрят в рот,
Мне карты в руки.
И я не то чтоб не хотел,
Мол, хата с краю, –
Но расшалились-то не те,
Кто мне внимает.
Я лишь ученый – не калиф
И не икона.
Моя задача – формули-
ровать законы,
И не закон ли объектив-
ного развитья,
Где сбиться велено с пути,
Какими быть им?
Уж если Парки злая нить
Ведет их в наци,
То в чем-то переубедить
Тут зря пытаться.
Пусть правят миром короли,
А мой труд черный.
Я вне игры. Я не поли-
тик. Я – ученый.
Как бюргер я голосовал
За либералов.
У большинства свои права,
А умных – мало.
И то глядишь:
Когда слоны шагают в ногу,
Что может мышь?
Хотя шалишь: мышь может много.
Чего боится дикий зверь?
Огня и палки.
И палка будет. Верь – не верь,
Мне очень жалко,
Что страх, со мною в мир войдя,
Не сгинет годы,
Пока есть хоть одно дитя
Среди народов.
Дитя достало пистолет,
Достало пушку,
Добудет через пару лет
Мою игрушку.
Стать травоядным упроси
Степного волка!
На то ни времени, ни сил,
Ни крохи толку.
Что делать против детворы,
Дурной, но рослой?
Вооружать (увы, увы!)
Разумных взрослых.
Хотя и взрослый в простоте,
В заботе ложной
Воскликнет тоже: «Бить детей!
Да разве можно?!»
И проклянет меня спроста,
Забудет разом,
Как только взрослый станет стар:
Склероз, маразм...
Провижу тот грядущий час,
И он опасен.
Однако я живу сейчас,
и враг мой ясен.
Мне демократия не бог.
Мне бог – свобода.
Мне жаль, что я не уберег
Секрет природы,
Мне жаль, что много-много лет,
Водя вас за нос,
Внушать вам станут: корень бед,
Мол, Лос-Аламос.
Вольно вам будет в ста верстах
От края бездны
Философировать, что страх
«Не есть польезно».
А я над пропастью той был,
Как на былинке.
Мой разогрет научный пыл
В печах Треблинки.
На море бы под старость лет:
На Крит, на Самос...
Мне, барышня, один билет
На Лос-Аламос.
1995
20 дек. 2000 г.
Без продыху
(дневниковое)
Бостон. Южный вокзал.
Тороплюсь на работу.
Я себя повязал
повседневной заботою
аборигенов
вполне добровольно.
Пусть смысла ноль, но
так требуют гены:
вставать по звонку,
позвонками хрустя,
торопиться к станку
и назад спешить с тя-
жестью дел впереди,
от которых спасения
нет. В воскресение
тоже нет. Жди
превращения в профи с о-
громной зарплатой.
Прорубишь и офиса
окна на Запад,
отъешься. И даже
дойдет до погон щека.
Мул любит поклажу,
по мненью погонщика.
20.12.2000
15 сент. 1994 г.
Хорошо быть никем не любимым
И бродить по пустому Кёльну*:
Направление – все едино,
И нисколько даже не больно...
_______
* В Кельне проживает чуть более 1 млн. жителей.
15.09.1994
29 февр. 2000 г.
Ты говоришь: « Здрасте!»
Я говорю: «Страсть!»
Я говорю:» Счастье»,
Ты говоришь: «Часть».
Я говорю: «Ужин»,
Ты говоришь: «Уж».
Ты говоришь вчуже,
Я говорю чушь.
Я говорю: «Камень»,
Ты говоришь: «Камин».
Я говорю: «Амен»,
Ты говоришь: «Аминь».
Я говорю: «Ночью»,
Ты говоришь: «В ночи».
Я говорю… Впрочем,
Что говорить? Молчим.
29.02.2000
20 нояб. 1991 г.
К Офелии
(из полупьесы «Капли датского короля <Мой Гамлет>»)
Из-за стенки – стихи ли, мат ли,
Грохот непобедимой конницы.
Лезут в окно косматые патлы
И сонная физиономия солнца,
Какую я рисовал когда-то
Мылом на больничном оконце.
Весь настрой донельзя патетичный.
Как ни странно, тянет на Маяковского.
Кажется попросту неприличным,
Что над площадью плоской и небо – плоское.
Оно, не скажу, как другим, мне лично
Напоминает чертежную доску.
Добровольно бросившись на алтарь
Не помню какой из богинь Олимпа,
Я сгорел. Мне чертовски жаль,
Но вся дальнейшая лирика – липа
(Тот же щербаковский «Февраль»
С узнаваемым прототипом).
На деле, когда возвестит телефон,
Что, дескать, в гости пришел твой голос,
Мой душевный покой, pardon,
Не нарушается ни на волос,
Хотя я и модулирую тон,
Считанный мною с газетных полос.
Да, декламировать Гумилева
И воспевать красоту заката
Я едва ли, честное слово,
Желал бы лучшего адресата.
Но у любви иная основа.
(Боюсь быть непонятым даже братом.)
Я не требую адвоката
И адекватного отношенья.
Установившаяся когда-то
Между нами форма общенья
Отчасти была продиктована патом
(Ход невозможен без разрешенья),
Отчасти – страхом казаться смешным...
Лист помыслов неисчерпаем, как атом.
Общение для ума и души
Казалось приемлемым вариантом,
Когда треугольник неразрешим,
Хоть нет вопроса о виноватом.
Здесь все наизнанку: пускай любой.
Пожалуй, я даже способен биться
За право НЕ обладать тобой.
Неприменимость слова «влюбиться»
Здесь очевидна сама собой.
...Почему бы тебе не пойти молиться?
За монастырской оградой – пустырь,
Там соловей заливается трелью...
В самом деле, иди в монастырь.
Помянешь в молитвах меня, Офелия.
Хотя зачем, если эти листы
И так меня как бы уже отпели...
Меня не минула чаша сия –
На глазах твоих бухнуться в Лету, –
Меня, пораженного рефлексией,
Которой давно, как известно, нету,
Любившего Петербург и Россию
Не как гражданин, но любовью поэта.
Не знаю, верно ли я сужу,
Но, кажется, время поставить точку:
Мне обидно. Не как пажу,
Отвергнутому королевской дочкой,
Просто жалко, что ухожу,
По сути, не написав ни строчки.
Вот и все...
20.11.1991
05 дек. 1991 г.
Когда глаза привыкли к темноте,
и уши – к тишине, и руки-ноги –
к отсутствию какой-либо опоры,
и ноздри – к безвоздушному пространству,
я понял, что действительно темно
и тихо, и что нету кислорода,
и ничего иного, и меня.
И с горя закурил...
05.12.199128 апр. 1995 г.
Эрец, Эрец, Эрец...
Иноходец я, иноверец,
И этим горд.
Обязателен в мясе перец,
И мой народ –
Та приправа, которой крошка
исправит вкус.
А хлебать этот перец ложкой
Я не берусь.
28.04.1995
Дата затерялась во времени
Отрывки из монографии по фиктивной истории Англии графа В. И. Копьеносцева (Памяти Карамзина)
...Сложив из точек страшных преступлений
(Последним из которых оказалось
Убийство Чемберлена) ту картину
Величия Страны и Процветанья,
Какое не могло в тот век присниться
Ни одному другому государству,
Король почил на лаврах. Мы не знаем,
Что следует нам более: клеймить
Его неимоверную жестокость,
С какою Лир за два десятилетья
Не только подавил четыре бунта
И выгнал из Британии евреев
(Как видим, за века до инквизиций),
Но так же планомерно истребил
Противников, реальных и возможных,
А два древнейших рода – поголовно
(как могущих претендовать на трон), –
Или воспеть за сорок лет дальнейших
(Точнее говоря, за тридцать восемь),
В какие полудикая страна
Предстала перед миром, до того
Едва ли вообще о ней слыхавшем,
Оазисом людского благоденствА,
Науки и искусства. Это чудо
(Иначе и не назовешь), бесспорно,
Заслуга короля. При всем при том
Я на себя едва ли взял бы смелость
Оправдывать восход кровавый Лира
Его благими целями, в которых
Дало возможность убедиться время.
По счастью, цель историка не в том,
Чтобы давать оценки государям
И временам, но их бытописать
Холоднокровно, сколько позволяет
Необъективность всей людской натуры.
Итак, прошло четыре деСТилетья
Без бунтов, воин, засух, наводнений.
Не часто при подобной благодати
Правитель даже нужною реформой
Решается нарушить плавный ход
Времен в стране. Но Лир был стар и болен.
В такую пору трус идет в монахи,
Скупец транжирит все, что накопил,
Мудрец впадает в детство. Секретарь,
Пусть даже генеральный, довершает
Пустое наведение порядка
Пустых бумаг. Что делает король?
С наследником проводит дни и ночи,
Нашептывая: «Этому не верь,
А этот глуп. Подай воды! А этот
Был предан мне, хотя и казнокрад,
Тебя младенцем на руках носил –
И станет говорить с тобой как старший,
Когда не сможет этого забыть.
Без толики смятенья шли на плаху
И этим прояви монаршью твердость.
Налог я перед смертью увеличу
В три раза (с мертвых взятки гладки). Ты же
Уменьшь на четверть. Дай воды, балбес».
Ни президент, ни канцлер, ни диктатор,
Передавая ключ от кабинета
Очередным избранникам народа,
Преемственности этой не создаст,
Не совместит заботы о стране
С отцовскою заботой воедино.
И этим-то династии сильны.
Однако все четыре сына Лира
Успели умереть – один младенцем,
Другой погиб – тот самый храбрый Корний,
О чем уже писалось нами выше,
Один в монастыре зачах – похоже,
Что он был по рожденью слабоумен
И в келью от людских был спрятан глаз,
Чтоб не позорить королевской крови.
Четвертый, наиболее известный
Истории как Эдрю-Смаозванец,
Хоть он как раз и был по всем приметам
Не самозванец, а единокровный,
Хотя и незаконный Лиров отпрыск.
Однако незаконный Лиров сын
Не примирился с участью бастарда
И, следуя к заветному престолу,
Не погнушался помощью французов,
За что и поплатился головой.
У короля остались только дочки,
Им отданные замуж за монархов
Сильнейших государств во всей Европе,
И все три зятя зарились на остров.
Британию оставить неделимой
Ему бы все равно не удалось,
Но, чтобы избежать хотя бы воин,
Решился Лир делить страну при жизни
И на совет призвал всех дочерей.
(Дальнейшее читайте у Шекспира.)
???
24 нояб. 2000 г.
Жена мне не изменяла —
Зачем ей мне изменять?
Жена меня донимала,
Мол, надо все поменять.
— Ты вообще хороший, —
Она признавала сухо, —
Только не вышел рожей.
И телом еще. И духом.
Вот ежели скальп твой лысый
Сменить бы на белобрысый,
И плечи сделать пошире
Разика в три — в четыре,
И если с твоею мордой
Ты был не такой бы гордый,
И если бы верил в Бога —
Не рьяно, а так — немного,
На выборах был бы — левый,
И по гороскопу — Девой,
И если завел бы кошку,
А мне подарил бы брошку,
И если б, — она сказала, —
В том доме жил, где сосед,
Чей нынче я набросала
Тебе словесный портрет…
24.11.2000
22 нояб. 2000 г.
Я думаю, что ты не станешь мне врагом,
Когда отчаянно утопишься в другом,
И тот другой тебе расскажет, чем я плох, —
Твой новый господин и бог.
Я думаю, что нет, ты в ересь не впадешь,
Не закричишь «Не трожь!», поверишь честно в ложь,
Которою меня обложит он кругом.
Но ты не станешь мне врагом.
Я думаю, что ты, поверив и решив,
Что был я нехорош, несправедлив и лжив,
Не станешь мне врагом. Не из любви былой —
От неумения быть злой.
22.11.2000
27 сент. 2000 г.
Памяти Андрея Белого
Я вернулся назад – видно, вышел мне срок.
ДОБРЫЙ ДЕНЬ, ЛЕНты рек в волосах у дорог!
Я вернулся на круг и по кругу назад.
ДОБРЫЙ ДЕНЬ! ПЕТь об этом, наверно, нельзя…
Та красотка – НЕВАжно, чья нынче жена, –
Снова встретится мне, молода и жива.
Что поделать, невмочь мне забыть, как на грех,
ЭТУ БЕЛУЮ НОжку, заливистый смех.
Над рекою поднявшись, нам крикнет: «Виват!» –
МЕДНЫЙ В САмом, как будто бы, деле, закат,
И пройдемся мы с ней, ничего не боясь,
В ЭТОТ ГОРОД ТИНЕЙджерских дней воротясь.
26–27.09.2000
24 июн. 1995 г.
Взвою я иногда,
Как волк в полнолунье:
– Не гоните, года,
Рифму-шалунью.
Пробегающий год
В тон мудрой старушке
Скажет: «Пушкин - и тот...
А то ведь - Пушкин!»
Убегающий в лес
Олень, или кто там,
Как утроенный «С»
В том допотопном
Называнье страны
Шипяще-рычащем,
Младший брат Сатаны
Скроется в чащу.
И кричи – не кричи:
«Эй, рóдные, где вы?» –
Разумея: врачи,
Рифмы да девы,
Обернутся к тебе
Не милые лица,
А заглавное «Б»
В слове «Больница».
24.06.1995
05 июл. 2000 г.
Племянникам (детский стишок)
Король Мирон
Воссел на трон.
Вызвал братика Арона,
Протянул ему корону
(А корона у Мирона
Вся из чистого картона).
Он отдал корону брату
И гулять пошел куда-то.
Говорит: «Поцарствуй, брат,
Всласть,
А вернусь – отдашь назад
Власть»
* - Ну, оно даже не общедетское. Меня что оправдывает и спасает: Танечка, которой посвящены все стихотворения Агнии Барто, действительно ее дочка; Егор и Степан – внуки С.Михалкова, и т. д.
- Чрезвычайно ленивого до чтения моего старшего племянника все-таки надо было как-то побуждать читать, и даже читать стихи. Выход был – писать стихи о нем самом. Но отзывом своим, я бы сказал – профессионально-редакторским, – он меня абсолютно убил, сказав: «Стихотвоение хоошее, но несколько длинное».
05.07.2000
01 янв. 1991 г.
День
– Барон, Вы любите животных?
– А как же...
А. Сычев
– Скажите, граф, Вы верите пророкам?
– Мадам, мы сами управляем роком,
Хотя и то, что существует фатум,
Нельзя не признавать бесспорным фактом.
Последние исследованья в свете… –
Дальнейшие слова относит ветер.
Ее ждет муж. Тебе работать надо,
И надо написать письмо в Канаду,
И уделить хотя бы час гитаре,
Друзей увидеть: этот не в ударе,
А с тем апоплексический удар.
Ты понапрасну тратишь жар и дар.
Дописана последняя страница.
Пора проститься и посторониться.
Затянут эпилог... Нельзя скорее...
А ты-то и не думал, что стареешь.
Но предвещает опыт и гаданье
Еще одно, последнее свиданье.
– Скажите, граф, Вы любите варенье?
– Мадам, я ненавижу повторенья.
1991
30 нояб. 1992 г.
Молитва Кая Цезаря
Снежная Королева, языческая богиня,
я перестал молиться и совершать обряды,
потому что я думал – тебе уже безразличны
мои жертвоприношенья. Возможно, я ошибался,
и я жестоко наказан. Но я называюсь Каем,
потому что я каюсь – мыслью, словом и делом.
Завтра ж моим приказом, приказом Цезаря Кая,
снарядят караваны – экспедицию то есть.
Это будут собаки и невинные люди,
культовые предметы, как-то шубы и шапки,
научная аппаратура, солонина и водка.
Все это ты поглотишь своими святыми льдами.
Королева коварства, царица холодной ласки,
красоты равнодушной и беспощадной власти!
Смилуйся надо мною – прими эту скромную жертву!
А за это даруй мне в стране, где тепло и сыро
с декабря по декабрь, где зимы не бывало
вот уже пять столетий, Богиня, даруй мне снега!
Снег мне нужен, как воздух, и даже еще нужней.
30.11.1992
12 авг. 1995 г.
Создай меня.
Из праха, из глины,
Из слова былины
Создай меня.
Приди ко мне.
По морю, по суше,
По песне пастушьей
Приди ко мне.
Побудь со мной.
Из страха. Из скуки.
Из страсти… к науке
Побудь со мной.
Оставь меня.
Сплетая все нити,
Замкни круг событий —
Оставь меня.
12.08.1995
15 дек. 1996 г.
Рыцарская баллада
Повествует о том,
Что рыцарю было надо
Временно стать кротом.
То ли хотел прорыться
В замок своих врагов,
То ли хотел укрыться
От уплаты долгов,
То ли у дамы сердца
Была любовь к грызунам,
То ли соседский герцог...
Нет, эта мысль грязна.
В балладе не говорится,
Какой виноват курьез,
Что сделался смелый рыцарь
Охоч до метаморфоз.
Не был он фантазером.
Чтенье научных книг
С детства считал позором
И ни в одну не вник,
Но в молодые годы
С Риком Млеком самим
Шел крестовым походом
На Иерусалим,
Ходил без меча на мавра,
На медведя и на быка.
Его увенчали лавры
Отважного дурака.
Все перед ним дрожали.
Сколько бы ни дурил,
Словом не возражали,
Что бы ни говорил.
Желали ему проказы,
Холеры, кошмарных снов,
Но дурные приказы
Выполняли без слов.
А тут на многие мили
Никто не поможет: ведь
Всех магов переловили,
Всех посжигали ведьм.
Неоткуда ждать помощи.
Стал феодал угрюм.
За щепку берется тонущий.
Рыцарь взялся за ум.
Разбирая со скрипом
Латинские словеса,
Манускрипты Агриппы
Честно он прочесал,
Рисовал пентаграммы,
Алхимичил, потел.
Кротом он не стал, упрямый,
Но очень, очень хотел.
Потуги его неплохи.
В фиаско же виноват
Конец прекрасной эпохи
Вполне серьезных баллад.
15.12.1996
10 мар. 1999 г.
Скажи мне, бог войны и смерти,
зачем избрал ты этот облик
прелестной девушки? Неужто
тебе не более пристали
орлиный лик Наполеона,
тюрбан турецкого сардона,
коса с песочными часами
в руках уродливой старухи?
Ответь, бог горестей и смерти,
как объяснить твое решенье
в созданье хрупком воплотиться
с мордашкой ангелоподобной
и если не вполне невинном,
то лишь девичьими грехами?
Быть может, твой расчет нехитрый
был скрыться от людей под маской,
какую ни один из смертных
с тобой отождествлять не станет?
Хотя не так уж алогичен
твой образ: ведь давно известно,
что смерть таит в себе соблазны,
что упоение сраженьем
дурманит, как глаза красотки,
что воины, в конечном счете,
мужчины, и молиться станут
скорее уж на стан девичий,
чем на десницу воеводы,
и за него скорей погибнут
с охотой и восторгом в сердце.
А бог любви, твой враг извечный,
теперь тебе с позором служит,
поскольку все его питомцы,
тебя видавшие хоть мельком,
лишь о тебе его и молят.
Но самому тебе не странно ль
при виде жертвоприношений:
не закопченные трофеи,
но ароматные букеты
на твой алтарь теперь ложатся.
Да, времена переменились...
Когда при прошлой нашей встрече
в аналогичной обстановке
я спрашивал тебя о том же,
ты был Прекрасною Еленой,
и так же мне в ответ моргали
ресницы длинные. Под ними
глаза растерянно глядели,
и в них была сама невинность.
Но шла война. И очень скоро
я был убит рукой ахейца,
поскольку небеса не любят
свидетелей их скрытой силы
и более не охраняют.
10.03.1999
17 окт. 1995 г.
Это всего лишь дом на Пяти Углах
А. О. Сычев
В этом доме встречаются две параллели,
Применяются средства, достойные цели,
Проявляется фен рецессивной аллели,
И т. д., и т. п. Затыкаются щели:
Дом – корабль на мели. Он плывет еле-еле
В окружении автомобильной форели,
За кормой оставляя, как волны, панели,
А внутри кто-то возится, стелет постели
И младенцу твердит, что вопит в колыбели:
«Ай-люли, спи-усни, за окошком метели.
Ай-люли, говорю: ведь тебе уже пели!
Ай-люли. Папа с мамой тебя не хотели...
Ай, люли – не люли, что теперь, в самом деле...»
За стеною врубается рок – Neue Welle.
Флегматичный Печорин скучает на Беле.
Voilа: тело ищет пристанища в теле,
А душа шепчет с завистью: «Чтоб вы сгорели», –
И сгорает сама. Данко вылетел в Дели,
Где уже оказались на прошлой неделе
Унесенные ветром Тотошка и Элли.
Не поймешь, что да как: полетали и сели.
17.10.1995
01 янв. 1995 г.
Я б забросил пенье песен
Как ненужный мне пустяк:
Я ж не этим интересен…
Сам себе. Тебе – не так.
Наплевал бы на глюколиз,
Позабыл бы притчи Вед:
Я ж не этим ценен. То есть –
Для тебя, конечно, нет.
Сбросил бы, как змеи, кожу,
Смыл бы лишнее в реке
И остался бы такой же,
Но не видимый никем.
Всех приветствием встречают –
Так на свете повелось, –
А меня не замечают,
А меня проходят сквозь.
И не с тем, чтобы обидеть,
И не то чтобы в злобе,
И не то чтоб ненавидя, –
Я – невидимый субъект.
Пусть, готовясь к круглой дате,
Обсуждение ведут,
Будь собранье или party –
Но меня не позовут.
Я не то чтоб непригоден
Для каких-нибудь вещей
И не то чтоб неугоден –
Просто нет меня вообще.
Но сомнительное дело:
Я-то знаю, что я есть!
И физическое тело,
И химическая смесь,
Всех приветствием, психополе
И магнитная волна…
Толку с кучи этой, коли
Она людям не видна!
29 мая 1995 г.
Стихи с эпиграфом в конце
I
Цель всякого стиха –
Очередную дуру
Пощупать на ха-ха,
Задобрить каламбуром.
Так мы, сыны греха,
Плодим литературу.
II
От первых петухов
До третьего обмана,
Несчастная любовь,
Деление урана –
Все – тема для стихов
И даже для романа.
III
Роман и есть роман
(Как «вирус – это вирус»).
Держи пустой карман,
Где, впрочем, кукиш вырос.
На то и графоман,
Что быть честней не силюсь.
IV
И, не боясь греха,
Раз такова натура,
Пускаю петуха,
Пускаюсь на смех курам –
Неважно: цель стиха...
Ну, в общем, шуры-муры.
V
Но если воспарить
Над этой целью плотской:
Подружку поразить
Замысловатой клецкой, –
Умерить надо прыть,
Настолько это Бродский:
VI / 0
Падучая звезда,
Тем паче, астероид,
Расстроенный твой взгляд
На верный лад настроит.
Взгляни, взгляни туда,
Куда глядеть не стоит.
VII
Но, как двери электрички,
Торопящейся куда-то,
Закрываются кавычки,
Прищемив конец цитаты.
22-29.05.1995
20 июн. 1996 г.
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита.
А. Блок
Сострадая нищим, больным и сирым,
Прогибаясь под непосильной ношей,
Ты не хочешь примириться с миром.
Зря: он хороший.
Ты дрожишь при виде ползучих гадов
И брезгливо смотришь на насекомых.
Отчего так, милая, не надо:
Помни – мы дома.
Если сердца стук, учащенный страхом,
Как шаги души, уходящей в пятки,
Вызван тем, что мир далек от краха, –
Знай: все в порядке –
Он почти совсем уже на излете.
Пожалей его, обогрей в объятьях –
Он в твоей нуждается заботе,
А не в проклятьях.
И объект обычных твоих нападок,
Что тебе особенно неприятен, –
Человек – не мерзок и не гадок,
Даже занятен.
Рыцарь не спеша надевает латы,
Одевает тело свое в доспехи...
Милая, на то мы и приматы:
Все нам потехи.
Милая, на то мы и vertebrata*,
Живы мы на то и раздельнополы,
Чтобы брат вставал порой на брата,
Лез под подолы.
Так задумал тот, кто задумал всех нас:
Минус обращается в плюс для массы,
Будь она семейство или этнос,
Социум, раса...
Мир хорош как есть, и не надо лучше.
Даже если надо бы, так не будет.
Мир хорош, и в нем прекрасны тучи,
Черви и люди.
_______
*vertebrata – (вертебрAта) позвоночные (лат.)
20 июня 1996
25 апр. 1996 г.
Удивительный пейзаж:
Все ручьи впадают в раж.
Лишь воспрянешь ото сна –
На сосне висит весна.
Без сознания вины
Кошки падают с Луны:
Не застрянут в облаках –
Разобьются в пух и прах.
Но летят они, летят,
И хотят – ради котят:
Там внизу, раззявив рты,
Смотрят на небо коты,
Не охотятся на крыс –
Ожидают кошек вниз...
Что с природою стряслось?
Все куда-то понеслось:
Пташки, мушки, мошки, мышки,
Крошки, ложки, кружки, крышки;
Метеор метеорит,
Пролетая, материт.
По стене бы полз кирпич,
Да не может – паралич.
25.04.199619 сент. 1995 г.
Как-то не пелоcь –
Не получалось:
Слово хрипелось,
Слово рычалось,
А почему так –
И непонятно:
Вроде, и круто,
Вроде, и внятно,
Все по науке.
Вывод в итоге:
Звуки есть звуки,
Слоги есть слоги.
Брось, не поется,
Сын человечий,
Глупо бороться
С русскою речью.
Может быть, даже,
В этом и прелесть...
Тот, кто так скажет,
Выскажет ересь.
Я создал слоги,
Вызвал их к жизни,
Вырядил в тоги,
Вышколил к тризне;
Я не хотел бы,
Сдохнув с натуги,
Чтобы над телом
Слоги, как слуги,
Как я работал,
Всем рассказали:
Пил ли в субботу,
Пел в каком зале,
Но, точно с неба,
Слоги, как снобы,
Лишь о себе бы
Пели бы чтобы.
19.09.95
14 окт. 1992 г.
Подойти к телефону-автомату,
опустить две копейки тремя монетами,
попросить к трубке.
И, если дома,
без лишних слов объясниться в любви
или хотя бы позвать в кино,
а то – просто болтать два часа подряд,
неважно о чем.
Совершенно не важно.
Тем паче, что будет занято...
14.10.1992
21 дек. 2000 г.
Идея замкнутого пространства,
Как и женского постоянства,
По сути является отвлеченной.
И, применяя ее, ученый
Должен знать, что на самом деле
Все не так, как в его модели.
На самом деле пространство дома
Стремится из заданного объема,
Сквозь замочную скважину, сквозь дверные
Щели, окна и все иные
Отверстия вырваться прочь, наружу.
А хозяйка дома – того и хуже.
21.12.2000
09 апр. 1992 г.
О что за непобедимая сила
русский характер!
А. Толстой
Был студентом. Плохо учился,
Но вхож был в некий приличный дом,
Где с мужем дружил, за женой волочился,
Помолвлен был с дочерью, но потом
Ловко вышел из положенья,
Уехав в Грецию, говорят,
Где в байроническом пал сраженье,
Турецкую пулю, не то снаряд,
Словив. Но я полагаю, однако,
Это ложь. Вероятней, он
Свалил в Америку. В южных штатах
Сделал первый свой миллион.
Отмыл его в Индии или в Корее
И стал, говоря обо всем, помимо
Отношения к выпивке и евреям,
Добропорядочным гражданином.
09.04.1992
01 дек. 1993 г.
Визг
Розг
Грыз
Мозг.
Хруст
Рук,
Груз
Мук.
Сам
Вид –
Срам!
Стыд!
Пот,
Вонь –
Вот
Фон.
Розг
Визг –
Мозг
Вдрызг.
(я с датами не только халтурю, а иногда честно их не помню. Ну, где-нибудь 1993, хотя такие безумные наборы слогов хочется относить куда-то в грешную юность.)
01 янв. 1996 г.
Детский стишок 2
Как мы осени ни рады –
Обратимся к листопаду:
– Осторожно, листопад!
Ты нам люб, и мил, и нужен;
Не садись, однако, в лужу
И не падай в грязь лицом.
Ты смотри себе под ноги,
Не валяйся на дороге –
Моментально заметут!
И не лазай понапрасну –
Это жизненно опасно! –
На трамвайные пути.
Чтобы помнил ты об этом –
Вот фанерный щит с советом:
«Осторожно, листопад!»
1996
01 дек. 1993 г.
Я могу тебя ввести
В круг, в котором душно, тесно,
Где заранее известно,
С кем и как себя вести.
Я могу сводить в одну
Церковь, где бывают только
Человек-друг-другу-волки:
Воют вместе на луну.
Я могу позвать в свой дом,
Но пройти приятней мимо:
Неуютный, нелюбимый,
Выносимый-то с трудом.
Больше некуда идти:
Я, хоть и служил поэтом,
Не нашел другой планеты –
Ни дороги, ни пути.
Так останемся вдвоем.
Сотворим себе кумира
Друг из друга, мир из мира
И из чуждого свое.
1993
13 дек. 1996 г.
Не одуреть бы, вертя твой локон.
Будем и впредь мы глядеть из окон.
Ведьмы летят на Брокен –
Точно на Грушу слетают барды:
Продали душу – и к Леонарду.
Трушу, играю в нарды.
Змей-искуситель не вгонит в краску.
Ангел-хранитель расскажет сказку.
Зритель отбросит маску
Зрителя, лани; гоним судьбою,
Может, и станет самим собою,
Канет, как мы с тобою,
Ибо – невежа или пророк он –
Век не безбрежен, отмечен роком.
Мне же, чем этот кокон,
Много важней твой локон.
13.12.96
29 янв. 1998 г.
Не считала меня поэтом,
презирала мои идеи,
убирала подальше фото,
чтоб подружки не засмеяли
(хоть подружки ее, возможно,
не сочли бы меня уродцем,
оборванцем и проходимцем –
это ей я таким казался).
Всех друзей моих почитала
подлецами и дураками
(пусть ни разу и не встречала,
но за дружбу со мной – заочно),
называла меня подонком,
обобравшим ее до нитки,
не скрывала, что изменяет,
утверждала, что ненавидит,
а когда я ее оставил –
вскрыла вены. Да, вскрыла вены.
29.01.1998
04 февр. 1998 г.
Русский сонет
Венок онегинских сонетов,
Венок поэзии любой
Едва ли требует сюжета
Для связи строчек меж собой.
Словесный образ, сила чувства,
А не сюжет, – предмет искусства…
Все так – когда б красоты стиля
Одни читателя прельстили.
Мир сам любой прекрасней песни.
Отвлечься от него на час
Читатель может за рассказ,
Что жизни будет интересней.
Так закрути, поэт, интригу –
А там шпигуй, чем хочешь, книгу.
04.02.1998
11 янв. 1994 г.
Милая девушка с берега дальнего,
Я ж тебе, вроде, хвоста не отдавливал,
Словом не трогал тебя и руками.
Ты ж в меня целишься всеми клыками.
Милая девушка с берега вечного,
Нам же делить с тобой, вроде бы, нечего.
Шли бы и шли бы своими путями.
Ты ж в меня целишься всеми когтями.
Милая девушка с берега дивного,
Ну до чего же ты баба противная!
Я же не гладил тебя против шерсти!
Может быть, это и повод для мести?
11.01.1994
01 мая 1996 г.
Хочется пожать себе руку
Хочется сказать себе «Здравствуй».
Хочется взглянуть себе в очи,
Потрепать себя по плечу,
И пойти с собою в пивную,
И распить с собой пару кружек,
И дождаться собственной фразы:
«Успокойся, я заплачу».
Выхожу один на дорогу.
На дороге все как обычно:
Говорит звезда со звездою,
Улица, аптека, фонарь.
Вдруг, из под земли или с неба,
Поперек – толпа демонстрантов:
Воют, транспарантами машут.
Попросту какой-то кошмар.
В общем, ни пройти ни проехать.
Думаю о них по-немецки,
Как и завещал Карл Великий,
Если Ломоносов не врет,
И пытаюсь скрыться в проулок,
Только нет проулка в помине.
Я уже смешался с толпою,
Я уже не я, а народ.
Я ведь верю в их идеалы,
Цели их считаю благими,
Вместе с ними быть – дело чести…
Что ж я бормочу: «Не хочу»?
А хочу пожать себе руку,
А хочу сказать себе «Здравствуй»,
А хочу взглянуть себе в очи,
Потрепать себя по плечу,
И пойти с собою в пивную,
И распить с собой пару кружек,
И сказать себе самому же:
«Успокойся, я заплачу».
Выхожу один на дорогу.
На дороге все как обычно:
Говорит звезда со звездою,
Ночь, фонарь, аптека… Шучу.
до июля 1996
23 авг. 1994 г.
На книжку
Писать пытался о судьбе,
Но ты ее звено;
И все, что здесь не о тебе,
Тебе посвящено.
Пусть отблески сияния
На всех словах лежат,
Хоть ты – не ты, а я – не я...
И это очень жаль.
23.08.1994
10 мая 1994 г.
Слова вставляла наугад,
Не слушая, конечно,
И распрощалась невпопад,
Подчеркнуто поспешно.
Она умеет быть мила,
С чужими – и подавно.
То, как она себя вела,
Поэтому забавно.
10.05.1994
04 нояб. 1992 г.
Лысым и бородатым
впервые изведал чувство,
с которым что-то теряешь:
что-то еще существует,
но как бы не для тебя.
В детстве терял тетрадки,
книжки, ключи от дома.
Дома бы не ругали –
сам бы и не заметил,
да и не замечал.
Умер отец. Но это
можно ли звать потерей?
«Потеря» – это когда ты
лишился только чего-то,
а тут разрушился мир.
Потом потерял гражданство,
вернее, выгодно продал
и до сих пор доволен
этой выгодной сделкой,
многое взяв взамен.
Так что только сегодня,
услышав: «Люблю другого», –
бородатым впервые
изведал чувство потери.
Оно оказалось приятным.
04.11.1992
09 апр. 1992 г.
Стихи о прекрасной даме
На огороде возится девица,
настолько некрасивая, что даже
я рифмовать не захотел лица,
хотя, падеж переменив, я мог бы,
вполне удачно увязав с контекстом,
и рифму получить, и перспективу
вернуть былую славу рифмоплета,
которая пусть мне не дорога,
но и не безразлична, как девица,
которая вот-вот, закончив грядку,
уйдет в свой дом полутораэтажный,
где, несмотря на всю некрасоту,
с одним из ухажеров созвонится,
гологоловым выходцем с Востока,
который за душой имеет трактор
и старика-отца. Тот – параноик
и сыну не дает гроша, однако
он смертен, как и все, хотя, возможно,
она еще не думает об этом
и бескорыстна в искреннем порыве,
в котором хнычет в трубку: «Я одна,
мне скучно, грустно, одиноко, жутко...» –
на чем я прерываю свой рассказ,
пускай и приближается та сцена,
которой с нетерпеньем ждет читатель,
но я поэт, а значит – эгоист,
и для меня не упустить важнее
момента, чтоб воскликнуть: мне скучнее,
чем ей или еще кому угодно...
Конечно, следом было бы уместно
ей счастья пожелать, вздыхая горько
о том, что ухажер, как мне известно,
соврал ей про богатое наследство,
имея меркантильный интерес
к ее хозяйству, а женившись, станет
ее жестоко бить и изменять,
что и естественно, и безобразно
одновременно, грекам вопреки.
Но мне ли проявлять к ней состраданье,
в то время как она, закончив грядку,
глядит на мир из-под опухших век,
сморкается в рукав и вытирает
мозолистые руки о подол,
невольно демонстрируя при этом
искусанные комарами ноги,
счастливая, пропахшая навозом,
осыпанная щедрыми лучами
послеобеденного сытого светила.
Кто я такой, чтобы жалеть о ней?
Я лишь поэт – скучающий и скучный.
09.04.1992
26 апр. 1995 г.
Когда колобок повстречал лису,
То пропел у нее на носу:
«Я от бабушки ушел,
Я от дедушки ушел,
Счастья искал – нигде не нашел.
Дальше катиться?
Назад воротиться?
Вешаться думал, да шеи нет,
А для тебя я хотя бы обед.
Съешь ты меня, лиса».
26.04.1995
11 мая 1995 г.
Нет друзей и быть не может –
Есть враги моих врагов,
И любой из них, похоже,
За меня убить готов.
Вместе мы пойдем на плаху,
Потому как нас сплотил
Общий страх, а пуще страха –
Общей ненависти пыл.
Нам приятней друг без дружки,
Но опасность нас свела,
Так вином наполним кружки
За совместные дела.
Нет друзей и быть не может,
Но, покуда есть враги,
Позабыть про эти рожи
Даже думать не моги!
11.05.1995
30 окт. 1996 г.
Психология
Какую первую картину,
Вступая в жизнь,
Не удается обойти нам,
Как ни кружись?
Вокруг, кивая головами,
Стоят врачи:
Влачи свое существованье,
Влачи, влачи.
Младенец плачет: мол, не надо,
Хочу назад.
Но не засветятся пощадой
Врачей глаза.
И вот он станет жить, взрослея,
И много дней
Следить, как взгляды злее, злее,
Все холодней...
И так, постигнув постепенно,
Что мир – говно,
Он примет яд, он вскроет вены,
Шагнет в окно.
Огня агоний, смерти в муках,
В аду огня
Не убоится, потому как –
Одна фигня.
Не остановит запах крови,
Родных слеза...
Потом опомнится, откроет
Свои глаза –
Вокруг, кивая головами,
Стоят врачи:
Влачи свое существованье,
Влачи, влачи.
30.10.1996
28 авг. 1995 г.
Ничей не ученик и не учитель,
Не то учивший в университете,
А все же в результате – сочинитель
И начинатель, и гордится этим.
Размноженный на пленках и в печати,
Витающий в необозримой выси
Неотправитель и неполучатель
Не вечных, а обычных, личных писем,
Из уваженья к собственной персоне
Он лишний раз не дернет даже веком.
Настолько человек на все способен –
И стать, и перестать быть человеком.
28.08.1995
05 сент. 2000 г.
Он взглядом умолял: «Обмани!»
(Хоть голос грозно требовал: «Правды!»)
И получил, о чем попросил:
Не гибла, но скрывалась в тени
Уверенность и знанье, что прав был,
Не гибла, но сникала без сил.
И счастливо текли дальше дни.
Так счастливо!… А если уж станет
Предательства невмочь выносить,
Она уловит зов: «Обмани!» –
Зевнет, но снизойдет и обманет,
Прощение заставит просить.
05.09.2000
01 янв. 1996 г.
Прозвучало над ясной рекою,
Прозвенело в померкшем лугу…
А. Фет
Спелым шаром прокатилось,
Белым паром обратилось,
Просочилось через щели.
Ненадолго, вообще ли –
Распласталось по горам,
По планетам, по мирам
И не вернулось к ранее
Знакомым состояниям.
199616 июл. 1993 г.
I
I. (надеюсь, и посл.) стих auf DeutschIch habe etwas vergessen,
Ich habe etwas verloren.
Ich lese Bücher und Presse,
Öffne Augen und Ohren,
Aber ich höre niemanden,
Aber ich see nichts
(Ich spreche nicht über Liegende,
Über Herausfliegende
Und stehende auf den Knie).
16.07.1993
03 дек. 1997 г.
Длинные стрелы ног,
Гибкие дуги рук.
Женщина – это бог.
Женщина – это друг.
Но наступает срок,
Жизнь превращает в мрак
Женщина – злобный бог,
Женщина – злобный враг.
Нет, не способен друг
Столько доставить благ,
Столько жестоких мук
Не причиняет враг,
Сколько принес добра,
Сколько забрал и сжег
Из твоего ребра
Вырезанный божок.03.12.1997